Творчество Пастернака как панихида по уничтоженной России

Ответ церковным критикам Бориса Леонидовича Пастернака

Есть ли что-нибудь на свете, что заслуживало бы верности? 

Таких вещей очень мало. Я думаю, 

надо быть верным бессмертию, 

этому другому имени жизни, немного усиленному. 

Надо сохранять верность бессмертию, надо быть верным Христу!

Редакция портала ПМД74 продолжает обращаться к творчеству Бориса Леонидовича Пастернака, творчество которого недавно было проанализировано с христианской точки зрения православными студентами из клуба “Призма” при храме преподобного Сергия Радонежского. Сегодня мы хотим поговорить о критике и апологетике по поводу наследия великого писателя. Известно, что многие церковные консерваторы критикуют Пастернака за чрезмерное увлечение жизнью и вольности в поэтическом изображении Христианства и церковности. Но у сторонников подобного подхода к восприятию творчества Бориса Леонидовича есть такие видные оппоненты как игумен Иов (Гумеров), протопресвитер Александр Шмеман и писатель Алексей Солоницын. Именно об их аргументах нам хотелось бы рассказать вам сегодня.

Начнем с того, что известный православный богослов иеромонах Серафим (Роуз) полагал, что христианская духовность не имеет ничего общего с «простотой», «примитивностью» и романтической «естественностью» Пастернака. По его словам, вера Пастернака — это расплывчатая и бессильная вера, которая не способна принять Христа, которая верит только в «жизнь», только в этот мир, хотя и облачается в обрывки внешней ризы Православия, но надеется вопреки надежде на то, что ее идеализм может победить в мире сем (из письма католическому мыслителю Мертону).

Но это мнение отца Серафима достаточно радикально. С ним можно легко поспорить, опираясь на цитаты из творчества Пастернака. Начнем со стихотворения “Смерть сапера”, которое перекликается с евангельскими словами о высоте воинского подвига (Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих (Ин.13:15):

Жить и сгорать у всех в обычае,

Но жизнь тогда лишь обессмертишь,

Когда ей к свету и величию

Своею жертвой путь прочертишь.

Безусловно, что подобная критика Пастернака, при всем уважении к подвижнику православного благочестия американской земли иеромонаху Серафиму, в своей основе является предвзятой. Борис Леонидович хорошо знает православную традицию. Он с любовью и духовной чуткостью обращается к различным сторонам церковной жизни через детали романа своей жизни:

— В час седьмый по церковному, а по общему часоисчислению в час ночи, от самого грузного, чуть шевельнувшегося колокола у Воздвиженья отделилась и поплыла, смешиваясь с темною влагой дождя, волна тихого, темного и сладкого гудения. Она оттолкнулась от колокола, как отрывается от берега и тонет, и растворяется в реке отмытая половодьем земляная глыба. Это была ночь на Великий четверг, день Двенадцати евангелий. В глубине за сетчатою пеленою дождя двинулись и поплыли еле различимые огоньки и озаренные ими лбы, носы, лица. Говеющие прошли к утрене» (“Доктор Живаго”. Часть десятая. “На большой дороге”).

Также многие исследователи жизни писателя знают о том, что во время общественной травли 50-ых годов Пастернак написал письмо заведующему Отделом культуры ЦК КПСС Д.А. Поликарпову, выразив в нем готовность пострадать за христианскую проповедь в “Докторе Живаго”:

— Люди, нравственно разборчивые, никогда не бывают довольны собой, о многом сожалеют, во многом раскаиваются. Единственный повод, по которому мне не в чем раскаиваться в жизни, это роман. Я написал то, что думаю, и по сей день остаюсь при этих мыслях. Может быть, ошибка, что я не утаил его от других. Уверяю Вас, я бы его скрыл, если бы он был написан слабее. Но он-то оказался сильнее моих мечтаний, сила же дается свыше, и таким образом, дальнейшая судьба его не в моей воле. Вмешиваться в нее я не буду. Если правду, которую я знаю, надо искупить страданием, это не ново, и я готов принять любое.

А решающим аргументом для признания Бориса Леонидовича глубоко воцерковленным человеком служит то, что с религиозной точки зрения самая главная тема в книге – это тема жизни, смерти и воскресения. Первое название романа в рукописи 1946 года – “Смерти не будет”. Писатель взял эти слова из Апокалипсиса святого апостола Иоанна Богослова: И отрет Бог всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет, ибо прежнее прошло (Откр.21:4).

Вышеописанные аргументы принадлежат игумену Иову Гумерову. Но мы имеем для признания Пастернака христианским писателем не одних только их:

1. по словам протопресвитера Александра Шмемана, в нем снова просветлело искусство, стало не только отражать свет или тьму жизни, но в мире и жизни само стало источником света и тепла. Также интересно то, что отец Александр говорил о докторе Живаго, как о человеке, ощущающем жизнь как таинство, имеющем евхаристическое сознание:

— Сила этой очень человеческой жизни в том, что, несмотря на грехи, падения и путаницу, в ней всегда – как очищающее и преображающее начало – возвращается и действительно торжествует благодарение, ощущение жизни как чистоты и целостности;

2. по мнению православного писателя Алексея Солоницына, Юрий Андреевич Живаго, главный герой романа, не потому победитель, что он якобы поставлен автором на место самого Бога, а потому, что он живет в Его помощи, Бог дает ему силы написать те стихи, которые завершают роман, являясь его неотъемлемой частью, эпилогом, объясняющем внутреннюю, духовную жизнь героя.

Также говорит сам за себя тот факт, что Борис Леонидович сопереживал гонимой Православной Церкви и выражал это чувство даже в страшном для верующих 1927 году:

О государства истукан,

Свободы вечное преддверье!

Из клеток крадутся века,

По колизею бродят звери,

И проповедника рука

Бесстрашно крестит клеть сырую,

Пантеру верой дрессируя,

И вечно делается шаг

От римских цирков к римской церкви,

И мы живем по той же мерке,

Мы, люди катакомб и шахт.

Не менее интересен образ молитвенного воздыхания о падших от сталинской тирании соотечественниках:

Душа моя, печальница

О всех в кругу моем!

Ты стала усыпальницей

Замученных живьем.

Итак, как мы видим, Борис Пастернак – художник, а не систематический богослов или философ. Но это не значит, что к его «поэтическому богословию» мы можем относиться снисходительно. Завершим наши размышления рассказом о самом сильном мотиве его творчества. В самом искусстве он видит службу бессмертию, работу по преодолению смерти, усилие воскресения:

— Искусство всегда, не переставая, занято двумя вещами. Оно неотступно размышляет о смерти и неотступно творит этим жизнь. Большое, истинное искусство, то, которое называется Откровением Иоанна, и то, которое его дописывает (из размышлений Юрия Живаго после панихиды).

Составил Кирилл Белоусов

P.S. Смотрите видеоподарок — чтение одного из лучших стихотворений Пастернака «Чудо»